Новая ненормальность — ее грани и перспективы

Кирилл Рогов

Три измерения ненормальности

Российская агрессия против Украины длится четыре года. Помимо того, что она принесла неисчислимые страдания на украинскую землю, эта война стоит России порядка 10% ВВП и 400 тыс. убитыми и ранеными ежегодно. Но это далеко не все потери и последствия войны, а лишь верхушка айсберга. Война без преувеличения заразила Россию и отравила весь ее организм.

В результате сегодняшнее состояние страны нельзя описать иначе как состояние глубокой ненормальности: многолетняя война с ближайшим историческим соседом, невиданные со времен Второй мировой войны человеческие потери, конфронтация с наиболее развитыми странами мира, милитаризация экономики и сознания, жестокие репрессии против инакомыслия, повсеместная цензура и очередной передел собственности.

Авантюрное нападение на Украину превратилось в затяжную войну, которая стала определяющим фактором государственной и социальной жизни — универсальной причиной и оправданием наступившей ненормальности. Надуманная доктрина экзистенциального конфликта с Западом почти целиком определяет теперь государственную жизнь, вернув ее в забытое с советских времен состояние «осажденной крепости». Призрачные цели войны и конфронтации вытеснили и подменили естественные цели развития и процветания. Оставаясь кумовским и коррупционным, российский режим в то же время мутирует в направлении полузакрытой идеократии, жертвующей экономическими интересами ради геополитических целей, достигнуть которых она не в состоянии. Это в корне отличается от стратегий других развивающихся стран, которые, дистанцируясь от Запада в политическом плане, максимально используют возможности глобального рынка для собственного развития.

Идеология конфронтации стала инструментом самоизоляции России во внешнем контуре и инструментом политической, экономической и социальной демодернизации во внутреннем. Россия сегодня находится в состоянии не только внешнего, но и внутреннего конфликта, в котором взгляды и представления одной части общества насильственно навязываются как обязательные и единственно возможные, в то время как противоположные изгоняются и преследуются, а их носители репрессируются или исключаются из общественной жизни и лишаются гражданских прав. Нападение на Украину обернулось, по сути, гибридной гражданской войной в самой России: репрессивная диктатура и есть форма гражданского конфликта, в которой оружие имеется пока только у одной стороны.

Эта гибридная гражданская война влечет широкие последствия даже для тех, кто не намерен был участвовать в политических противостояниях, поскольку она ведет к расшатыванию правовых и моральных основ общества и государства, к извращению гражданского правопорядка. Помимо политических репрессий, проявлением этого извращения и приметой гибридной гражданской войны стала систематическая практика освобождения преступников от наказания, в том числе за тягчайшие преступления, и возведения их в ранг героев исключительно на том основании, что они приняли участие в братоубийственной войне в Украине.

Вседозволенность и беспредел правоохранительных органов, огромные тюремные сроки за вымышленные и недоказанные преступления, широкое распространение практики пыток, нормализация неправового насилия и бессудных убийств — как политических противников, так и просто собственных солдат военными командирами («обнуление») — все это проявления правового распада государства и приметы гибридной гражданской войны. Характерная для войны логика дегуманизации «противника» оказалась обращена вовнутрь и расползается по социальной ткани общества, а противопоставление «свой — чужой» подменило и извратило основы права и нормативную природу государства. В ту же логику укладываются практики насильственного передела собственности и лишения гражданских прав несогласных, произвольно и лживо объявляемых «иноагентами», «экстремистами» и «террористами».

Помимо внутреннего гражданского конфликта, Россия оказалась в ситуации невиданной со времен СССР изоляции. Разрыв со странами Запада, ставший следствием вторжения в Украину, обернулся отторжением страны от глобальных рынков, на которых она теперь присутствует лишь с «черного хода» и в формате серых и полулегальных схем. При этом изоляция России имеет место не только с западной стороны, но и с восточной, где она в силу своей санкционной уязвимости выступает в качестве ущербного и неравноправного партнера, почти исключительно — как поставщик ресурсов по дисконтированным ценам. Прошедшие четыре года наглядно показали, что «разворот на восток» не позволил восстановить даже относительную внешнеэкономическую полноценность.

Изоляция — еще одно яркое проявление воцарившейся ненормальности. Россия оказалась насильственно вырвана из естественной, исторически сложившейся геоэкономической среды. Две трети населения страны проживает в ее европейской части и две трети российского ВВП производятся здесь же. Экономический симбиоз России и Европы складывался в течение десятилетий и прошел несколько стадий развития. За последние двадцать лет взаимопроникновение инвестиций и цепочек добавленной стоимости становилось все более сложным, а полученный от Европы технологический импульс позволил модернизировать ресурсный сектор экономики и заложил основу технологичных производств, новой цифровой экономики и возможностей обратной экспортной экспансии российского бизнеса.

В довоенный период на Европу приходилось 42% российской внешней торговли, в то время как на Китай — 18%. За последний год доля Европы в торговом обороте составила менее 20%, а Китая — 35%. Такой размен торговых потоков является искусственным и экономически необоснованным. Причем, отказавшись от премиальных западных рынков, Россия продает сегодня Китаю те же самые сырьевые товары, что продавала Европе, но по гораздо более низким ценам и не получая взамен ни инвестиций, ни технологического импульса. С точки зрения вовлеченности в мировые инвестиционные потоки Россия сделала шаг на два десятилетия назад. Этот безумный с практической точки зрения размен — еще одно проявление наступившей ненормальности, в которой соображения целесообразности и выгоды оказались подменены геополитическими миражами и фантазиями.

Три взаимосвязанные ненормальности: внешнеполитическая (подмена целей развития целями конфронтации), внутриполитическая (разжигание гибридной гражданской войны внутри России) и геоэкономическая (отказ от органически сложившейся системы экономических связей) — загоняют Россию в исторический тупик.

Насколько безальтернативна «новая ненормальность»?

Война в Украине длится четыре года, и в течение этого времени российские войска безуспешно пытаются захватить целиком Донецкую область. Единственный результат этого безумия состоит в том, что оно способствует упрочению режима ненормальности во внутренней политике и экономике. В элитах и в обществе сформировалась «коалиция войны» — система групповых интересов, институтов и привычек, связанных с экономическим и идеологическим обслуживанием войны и внешнеполитической конфронтации. Эта коалиция является коалицией меньшинства, получающего бенефиты от перераспределения национальных ресурсов, однако включает в себя большой репрессивный и пропагандистский аппарат, который и обеспечивает ее политическое доминирование.

В то же время связанные с войной и изоляцией дисбалансы и вызовы не исчезли, но лишь заморожены при помощи репрессий и бюджетных вливаний. В среднесрочной перспективе российский социальный порядок с высокой вероятностью будет следовать треку деградирующей стабильности. Такой вектор будут определять следующие факторы:

• невозможность восполнить понесенные в результате экономического разрыва с Западом потери — ни в области технологического трансферта, ни в доступе к инвестициям и финансовым рынкам;

• снижение конкурентоспособности традиционных товаров российского экспорта и, соответственно, снижение доходов от их продажи на внешних рынках;

• напряжение государственных финансов, отягощенных двойным бременем высоких военных расходов и необходимости замещать выпавшие частные инвестиции;

• политическое напряжение, связанное с ухудшением качества правящей коалиции — с вымыванием из нее прагматично настроенных отрядов и доминированием фракций, приверженных силовым политикам и идеологии изоляционизма;

• социальное напряжение, связанное с тем, что цели войны, поглотившей огромные человеческие и экономические ресурсы, не выглядят для общества ясными и оправданными.

Ситуацию будет усугублять дряхление диктатора, способствующее фрагментации элиты ввиду надвигающейся неопределенности. А нарастающая односторонняя зависимость от Китая будет способствовать ее разочарованию в стратегии «поворота на восток» и в «путинской модели» в целом. Хотя в настоящий момент нет видимых признаков кризиса режима, его очевидная несбалансированность и ущербность делают нарастание кризисного потенциала практически неизбежным.

При взгляде на сегодняшнюю Россию возникает впечатление, что в обозримом будущем возвращение к нормальности, к нерепрессивному гражданскому и политическому быту невозможно. Но это не удивительно: создавать такое впечатление — цель и задача каждой репрессивной диктатуры. Ее усилия сосредоточены на том, чтобы любое реалистичное представление об альтернативах было полностью исключено из оборота общественной дискуссии. В то же время эскалация репрессий, цензуры, идеологических запретов и мер принудительной индоктринации населения указывает, что насаждаемые сегодня формы общественной и государственной жизни не являются сбалансированными и естественными для российского общества, но навязываются ему.

К сожалению, несбалансированные репрессивные режимы, проедающие национальное богатство на фоне снижения уровня жизни, способны долго продлевать свою жизнь с помощью насилия. Однако рано или поздно тренд деградирующей стабильности поставит перед обществом, элитами и населением вопрос об альтернативе — о возвращении на трек нормальности: гражданского мира, экономического прагматизма и выхода из изоляции.

Отсутствие у граждан России возможностей добиваться изменений политического курса не следует путать с отсутствием спроса на них. В условиях репрессий следует говорить не об отсутствии спроса на изменения, а о его подавлении. Какой-то период времени российское общество будет жить в состоянии подавленного спроса, пока те или иные триггеры, усиливающие несбалансированность репрессивно-милитаристской модели, не создадут условия для его актуализации.

Возвращение к нормальности в исторической перспективе

В исторической перспективе возвращение России на трек нормальности выглядит неизбежным — вопрос лишь в сроке, которым будет измеряться потерянное нацией на очередной бессмысленный эксперимент время. В неизбежности разворота убеждает история России нового времени, которая представляет собой череду колебаний между векторами изоляционизма и открытости. Периоды намеренного обособления от Запада и враждебности к нему, которые также были периодами повышенной репрессивности, централизации управления ресурсами и подавления внутренней конкуренции, сменяются периодами разворота к Западу и стремления к преодолению накопившегося технологического и социального отставания.

Как ни старались всякий раз изоляционистские элиты выстроить «железную стену» между Россией и Западом, этот проект способствовал концентрации власти в их руках на какое-то время, но терпел крах в более длительной перспективе. И это не результат ошибок авторитарного менеджмента, а проявление системных факторов. Россия не является частью Европы, но столетиями живет в симбиозе с ней. А отказываясь от этого симбиоза, становится не «самодостаточной цивилизацией», а заложницей мобилизационных экспериментов, ведущих к технологической и социальной стагнации.

Не стоит сбрасывать со счетов и опыт четверти века жизни российского общества в условиях относительно конкурентной и плюралистической среды. Постсоветский опыт российской электоральной демократии сегодня принято оценивать критически, однако двадцать пять лет — с конца 1980-х до середины 2010-х — стали самым длительным периодом недеспотического политического развития в истории страны. Даже в 2010-е годы, когда политический режим превращался во все более матерую автократию, процессы модернизации социального уклада «на уровне травы» продолжались и формировали новые стандарты социальной и гражданской жизни. Накопленный в эти десятилетия социальный капитал обладает значительной инерцией и в какой-то момент может стать основой для возвращения на траекторию нормальности.

В долгосрочной перспективе процессы демократизации не являются линейно однонаправленными: во многих случаях периоды демократизации сменяются обратным разворотом к автократии, однако лишь примерно половина из них ведет к становлению устойчивого авторитаризма, в то время как другая — к возвратной демократизации (V-Dem: When Autocratization is Reversed: Episodes of Democratic Turnarounds since 1900). Никто сегодня достоверно не знает, какой из двух сценариев реализуется в нашем случае, а формируемые пропагандой ожидания неизбежности первого из них не следует принимать за историческую предопределенность.

Внешние факторы и внешний контекст играют, как правило, большую роль в эпизодах демократизации. Сегодня внешний контекст не слишком благоприятен для нового разворота России к демократии. Западная ее модель, по всей видимости, переживает период (циклического) кризиса. Российские элиты в ближайшем будущем будут напряженно следить за ходом противостояния между США и Китаем и за тем, сохранит ли западная коалиция свое единство и потенциал экономического и политического лидерства. Но в среднесрочной перспективе Запад вряд ли будет играть роль «институционального маяка», которую он играл в конце XX века.

В то же время перечисленные выше дисбалансы нынешней милитаристской версии режима формируют значительный кризисный потенциал, который может реализоваться вне зависимости от того, насколько благоприятным для демократических преобразований будет внешний контекст. Рыночные стимулы в экономике существенно искажаются волюнтаризмом политических решений и формируют «карманы неэффективности», деструктивная роль которых возрастает в условиях сжатия ресурсной базы. Так, за последние три года значительная часть резервов Фонда национального благосостояния была спущена в унитаз амбициозных и необоснованных проектов импортозамещения. Крупные рыночные сегменты поделены между семьями и кланами, составляющими личную клиентелу диктатора. Рыночная среда, как отмечали многие, повышает адаптивность экономики к внешним шокам, но она же задает уязвимость к дисбалансам и волюнтаристским вмешательствам.

Ухудшение экономической ситуации в условиях деспотии и изоляции неизбежно вернет в повестку дня вопрос об альтернативе нынешнему курсу, а значит, и вопрос о более сбалансированной политической модели. Спрос на альтернативу — это не про завтра, а про сегодня. Чтобы стать влиятельной в момент обострения внутренних противоречий нынешней диктатуры, эта альтернатива должна быть сформулирована и очерчена как можно раньше и должна выглядеть реалистично, а не утопично. Она должна прорасти внутри подавленного спроса на изменения. Она будет иметь шансы на успех, если будет позиционирована не как прорыв в демократическую утопию, а как повестка нормализации — возвращения к нормальному гражданскому и государственному быту, противопоставленному сегодняшней ненормальности, — открывающая перед страной перспективы возвращения на трек экономического и социального развития.